РЕКА ВРЕМЕНИ - подборка стихов

    СУЕВЕРИЯ

     "Предчувствиям не верю и примет
      Я не боюсь."   (С) Арсений Тарковский

В приметы не верю - ни  в вещие сны,
Ни в темные тайные знаки.
И всякого смысла, по мне, лишены
Гадалок премудрые враки.

В квартире 13, в тринадцатом доме
Я жил, ни о чём не жалея,
И черные кошки в лукавой истоме
У ног моих тёрлись, смелея.

Не верю и в бога. Молитвенных строк
Не ведаю в сердце и в мыслях.
А если меня, всё же, вылепил бог,
То так, чтоб я стал атеистом.

Лишь ночью, рассудка не слыша мольбы,
Пронзит до холодного пота
Предчувствие неотвратимой судьбы...
Ах, лучше б мне верить во что-то.


    ДВОЙНИК
    
Я где-то разминулся сам с собой,
Шатаясь праздно в сутолоке улиц.
Ни ангел, ни седой мудрец земной
К моей руке в пути не прикоснулись.

Речной прохладой веял вешний ветер,
И я решил, что к речке побегу.
А мой двойник, которого не встретил,
Остался строить дом на берегу.

Река тиха была, и звалась Лета,
И в летнюю струилась синеву.
Никто на входе не спросил билета,
И я шагнул в поток, и вот - плыву.

Ах, если б он позвал меня! Ей богу,
Я бы вернулся на берег к нему.
Но "Я" другой, который знал дорогу,
Упрямо ждал в построенном дому.

Река неслась. Ее менялся норов,
Но не скудел вокруг запас чудес,
То возникали купола соборов,
То подступал к воде косматый лес.

Я проплывал по городам и странам,
Все дальше становились берега,
И воды прибывали непрестанно,
И дна уж не могла достать нога.

Погасло небо, стало меньше света.
Лишь вспышки молний прорезают мглу.
Всё больше нас плывет по волнам Леты,
Всё меньше нас на твердом берегу.

Я вижу, как в стремнинах тонут люди,
И как вода свой убыстряет бег...
А мой двойник, уж зная всё, что будет,
Смолит на стапеле надежный свой ковчег.


    ДЕДУ

Дед, тебе повезло! Да и мне повезло,
Что ты смог пережить ту блокадную зиму,
Когда снегом по грудь Ленинград замело,
Когда смерть у парадных маячила зримо.

Повезло, что у Невской заставы завод
Ещё жил, и к заводу несли опухавшие ноги;
Что за ящиком глубже в кухонный комод
Завалился пакет, и в нём - манки немного.

Повезло, что приказом на Южный Урал
Послан был, чтоб завод поднимать в чистом поле.
И что ладожский лёд, хоть дрожал, но держал
Старый ГАЗ, меж пробоин ползущий. И после

Повезло, что попутчица та, медсестра
Не дала съесть в столовой три порции кряду,
И от смерти нелепой, наверно, спасла,
Караулившей вырвавшихся из блокады.

И что план выполняли, ну как же иначе -
Мины были нужны для победы, как хлеб.
Не попал под донос, не попал под раздачу,
(Повезло - говорил, - всё слепая удача)
Пусть удача... но точно не сослепу, дед!


     ОПЫТЫ МЕДИТАЦИЙ. СНЕГ
    
Удача - в тускло освещённое нутро
Троллейбуса с мороза заскочить, забиться
На вдруг освобождённое сиденье у окна.
Войдёт, немного погодя, девчонка у метро
Весёлая, на лисьей шапке иней серебрится,
И долетит духов весенних легкая волна.

Снежинки падают. И белые сугробы
Растут с такой же неприметной быстротой,
С какой ползет по кругу стрелка часовая.
Ток в медных проводах троллейбусной утробы
Горяч, но снег вальсирует снаружи с темнотой,
И жизнь, и мысль, и даже время замедляя.

Вечерний зимний час. Дарованый судьбой
Покой несуетного, мерного движения;
Свобода размышлять, не погонять коней,
Быть частью города, быть в нём самим собой,
И ощущать тепло под солнечным сплетеньем,
Скользя сквозь космос городских огней.

И бесконечно долгой кажется зима,
А зим таких ещё - на многие года;
Зим, вёсен, и любви, и всякой кутерьмы...
И где-то там вдали бессонный месяц май.
Но снег идёт пока, под снегом города,
И кругляшок в окне дыханьем греем мы.


    ДЕМЕНЦИЯ
    
Когда сроки приходят твоим родным,
Размывается всё, что казалось точным.
Бег минут снаружи необратим,
Но внутри у нас время непрочно.

Бесполезны даты и стрелки в часах,
Когда, в мамины вглядываясь морщины,
Отразишься в тревожных её зрачках
Чаще умершим папой, чем сыном.

Я не знаю, весной или в листопад,
Жарким летним днём или в стужу,
Моё время вдруг повернёт назад,
Стану прошлому, видно, нужен.

Стану нужен там, где уже бродил,
Где я жил, благодушно беспечен,
Где легко любил, и любимым был,
Там, где дом родительский вечен.

И спадут с меня, один за одним,
Шелухой невесомой, как с лука,
Те года, что мой календарь хранил,
И отменятся все разлуки.

Оживут и вернутся к своим делам
Дед и бабушка, мама с папой,
И моложе намного стану я сам,
В старый дом поселюсь за шкапом.

Испарится всё, что учил-зубрил
- интегралы, амперы, ньютоны,-
Но забытая песенка, диск-винил
Закружится в башке бессонной.

Серым питерским утром, укутав теплей,
Отвезёт меня мама в больницу,
Где родные склонятся к постели моей,
Где я должен на свет родиться...

Я вбегу тогда - по траве, по росе,
В мир, который всё чаще снится...
Как забыться так, чтобы живы все?
Как очнуться так, чтоб забыться?


    РОДИТЕЛЯМ
    
     "Когда проводишь самых близких
       в недосягаемую даль..." (С) Александр Дольский

Родные мои...
Я никогда не решался уйти от вас слишком далеко:
А вдруг я срочно буду нужен вам,
или вы вдруг срочно будете нужны мне?
И всегда это расстояние ощущалось мной
как некая натянутая струна - чем дальше,
тем сильнее, и тем больнее.
И вот я брожу по берегу канадского озера Онтарио.
Я никогда не улетал так далеко от дома
- за океан, на другой континент.
И меня настигает мысль,
 что, куда бы я теперь не уезжал,
 я остаюсь от вас на одном, неизменном расстоянии.
Точнее, это вы перебрались туда,
 где я всегда остаюсь на одном расстоянии -
Струна больше не натягивется, но она крепка,
Крепка, как никогда раньше.


    СОЛДАТИК

Он лежит здесь очень давно,
крепко сжимая ружье, взгляд
неморгающий
уставив в дальнюю стенку
самого нижнего ящика.
Он один остался из этих ребят.
Остальных
 в песочнице разметал снаряд
в форме футбольного мячика -
 всех,
даже оловянного барабанщика.

Он пережил сто двадцать пять
  локальных войн и конфликтов,
десяток машинок гоночных,
настольный хоккей
  за десять рублей,
конструктор и железную дорогу.
Под кучей тряпок я нашел его,
 оловянного.
Протер от пыли сапоги и погоны
и поставил на подоконник

Вот и снова он на ногах,
 у окна на часах.
И я рядом с ним застыл часовым -
 солдатик не стойкий и не оловянный.
Стою смирно, опираясь о швабру.
А воздух осенний, холодный и пряный,
 сочится в щелях покосившейся рамы.
Наше заданье теперь - ожиданье:
Мы смотрим
 сквозь ветром качаемый сумрак,
ждем, когда же приедет внук,
встанет в солнечный круг,
и нам поход протрубит.


    МАЛЬЧИШКА, БЕГУЩИЙ ПО КРОМКЕ ПЕСКА

Мальчишкой, бегущим по кромке песка
в безвременье летних проказ,
Я дяденьку встретил. Он, видно, устав,
Присел у воды на баркас.
- Не скажете, времени сколько сейчас? -
Спросить я решил старика.
- На что тебе время? Считай, его нет.
С тобой это море и солнечный свет -
Печатай свой след на песке,
Жестокий и глупый железный браслет -
Часы у меня на руке.
Колёсикам этим тебя не настичь,
Твой день на секунды дробя,
А время... когда тебе купят часы,
Тогда и пойдёт для тебя.

Давно смыт волнами, в закатных лучах,
Мой след босоногий на тех берегах,
И, чётки отпущенных дней хороня,
Секундная стрелка кружит, семеня,
В надежных наручных часах.
И мальчик о чем-то спросить у меня
Вдоль кромки прибоя спешит налегке,
Следы оставляя в песке.


    БЕЛЫЙ АНГЕЛ

Праздник к нам приходит тёмной ночью,
самой тёмной и беззвёздной самой,
Если свет блеснёт - то очи волчьи
из лесу мерцают, из засады.

Небосвод, где угли звёзд кружили,
туча чёрной тушей заслонила,
Но над тьмой, меж небылью и былью,
белый ангел простирает крылья.

В гулком воздухе, невидимый отсюда,
разольётся смехом колокольчик,
И сквозь тучу, обещаньем чуда -
танец искромётных белых точек.

Снежно-белой краской, нежной кистью
серый мир наш убелен под праздник.
След бежит по снегу - то ли лисий,
то ли зверя из волшебных сказок.

Нам чуток бы задержать этот праздник,
нам тепла бы, чуткости да ласки,
Чтобы, в норке отоспавшись без задних,
Встать пушистым и белым…
   - Верно, ласка?
   

    ТАКОЙ РАССЕЯННЫЙ

Жил рассеянный на улице Бассейной
Раз пошел он на вокзал в воскресенье
Сел в вагончик на пути тупиковом
И поехал-покатил по Вселенной

Подливал себе из термоса чаю,
"Фуу"- по совьи паровозы кричали,
Электрички суетились бестолково,
Ночью ветры вагончик качали

Любовался он на тучи из окошка
Воробьям кидал от пирожков крошки
Где он брал те пирожки? А бог знает...
Видно, бог и приносил их в лукошке.

Все смеялись над ним, веселели:
Мы-то умные, на нужный поезд сели,
Наш экспресс скоро в лето убывает,
С остановкой короткой в апреле.

Он пожмёт в недоуменьи плечами
Им ответит:  вы совсем одичали,
Ваше лето уже мчится к вокзалу -
Аккурат к моей платформе причалит

А состав, что отправляется в лето,
Повернёт в пути для вас незаметно
И вернётся непременно к началу,
Где я всех вас провожаю-встречаю.

Все мы едем, друзья, все приедем,
Уж такой порядок свыше заведен,
По законам перспективы на листочке,
Все дороги упираются в точку.


    ЛЕНИНГРАД
    
                 “Желтый пар петербургской зимы,
                   Желтый снег, облипающий плиты…
                   Я не знаю, где вы и где мы,
                   Только знаю, что крепко мы слиты.”
                   © Иннокентий Анненский. “Петербург”
 
Я не знаю, где тот Ленинград,
Знаю только, что крепко мы слиты,
Сизый иней чугунных оград,
Желтый снег, и гранитные плиты.

Невозможно вернуться назад.
Поезд времени город оставил.
Позади, как мираж, стольный град
Зимним паром укутал вокзалы.

Я боюсь возвращенья, но сны
Вновь уносят к желтушному небу,
Где ползет от зимы до весны,
От окраины к центру троллейбус.

Выползает, гудя, на проспект,
Где дворцы не упомнят хозяев,
И в закат переплавлен рассвет,
И гранитные львы замерзают.

Нас мотает, и юных, и старых,
Сжатых давкой спиною к спине,
От кумира с мечом перед Лаврой,
До кумира на медном коне…


     ФРАНС ХАЛЬС. "РЫБАК, ИГРАЮЩИЙ НА СКРИПКЕ"
 
На выставке по Эрмитажу,
Среди культурных ленинградцев
 и иностранцев,
Бродил я, с музами знакомясь;
Богач какой-то нас уважил
И, дружбы западной посланцем,
Привез коллекцию фламандцев...
 голландцев, то есть.

На нас со стен взирали важно
Вельможи в сумрачных одеждах,
Их дамы в тёмных и наглаженных
Парадных юбках широченных.
 
Вдруг рядом с маленькой картиной
Толпа немного расступилась
И, словно луч пронзил рутину, -
Картина радостью светилась.

Я не сумел сдержать улыбку:
- Ну, нет! Такое невозможно!
Сюда, как видно, по ошибке
Попал совсем другой художник

- Художник явно современный,
Раскрепощённый и весёлый,
С лихой размашистой манерой
Мазков и красок нанесенных.

Рыбак с холста мне улыбался
Открытой радостной улыбкой,
Он, точно ради шутки, взялся
Играть на чьей-то старой скрипке.
 
Я подошел к картине ближе,
Сомненьем искренним объятый,
И в подпись мелкую вчитался:
Нет, быть не может! Что я вижу?
Год - тысяча шестьсот тридцатый!?
...с тех пор люблю я Франса Хальса


    МЫЛЬНЫЕ ПУЗЫРИ

Из окна второго этажа нашей дачи,
когда накрапывал дождь и уже нельзя было играть на улице,
мы с Андрюхой запускали мыльные пузыри.

Это сейчас есть специальные игрушки,
где пузыри вылетают пулемётными очередями,
как брань изо рта рыночной торговки,

А тогда мы брали кусочек мыла из рукомойника,
долго размачивали его в блюдце с водой и, под шорох дождя,
сворачивали трубочки из тетрадных листьев.

И срывались с трубочек радужные шары,
вздрагивали в потоках воздуха, поднимались выше и выше,
храня тепло нашего дыхания;

Они летели сквозь шрапнель редких дождевых капель,
как адьютанты, посланные с приказом на поле боя,
или аэростаты, надеющиеся проникнуть за линию фронта.

На пузырях колыхался отраженный мир - я с Андрюхой в раме окна,
веселая жёлтая вагонка стены нашего дома, газон с георгинами,
забор, серое небо, едущие по дороге машины...

Некоторые пузыри залетали далеко,
если им удавалось пройти под кроной ближней сосны,
над крышей андрюшкиной дачи, из трубы которой поднимался сизый дым,
и над конурой совсем седой соседской овчарки Петы,
отслужившей когда-то срочную службу на погранзаставе.

Иногда - сказочная удача! - им даже удавалось добраться до полосы леса,
где под благословенным летним дождем проклевывались маслята и лисички,
и там шары совсем пропадали из виду...

Но можно вообразить, что два из них всё ещё летят:
на одном отражаюсь я, на другом Андрюха
- ведь дороги наши давно разошлись.

И, когда шары эти лопнут, в одночасье исчезнем и мы -
раздувшиеся вширь и состарившиеся отражения
на тонкой мыльной пленке нашего детства.


    КОРАБЛИК

Петляют тропинки от дачи до моря,
Глаза мои шарят ищейкой по кочкам,
Встревоженно сойки в кустах тараторят,
А вот и находка - сосновый пенёчек!

Некрупный пенёчек, но с ценной корою,
Как раз подходящей, чтоб сделать кораблик,
Потолще кору подцеплю - и открою
Встревоженный сити жуков и козявок.

Они врассыпную... Мой ножик карманный,
Который повсюду таскаю с собою,
Строгает, ровняет кору неустанно -
От киля до бака, вдоль борта с кормою.

Из прутиков мачты, из ландыша парус.
От берега ветер. Вода ледяная
Сверкает, как будто рассыпан стеклярус,
И мчит по волнам бригантина лихая.

Внезапно из дырочки круглой на юте
Жучок-короед вылезает на воздух.
Сидел он покойно, в тепле и уюте,
И качки не знал, и балтийские воды

Отнюдь не мечтал бороздить капитаном,
Рискуя в бушующем море погибнуть.
Но поздно! Несёт его в дальние страны,
И мне мой кораблик уже не настигнуть.

Вот так же, стабильной страны постоялец,
Укроешься в домик от гроз и от горя,
А выглянешь снова - "Летучий Голландец"
Несёт тебя, к бесам, по пенному морю...

Прости, капитан, открыватель Америк!
Надеюсь, ты выплыл и, страха не зная,
Сошёл с корабля на неведомый берег -
В осоках меж Таллинном и Силламяэ

 
     СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ
    
Сколько фоток на диске...
 Эх, жизнь была хороша!
Узкой лесенкой к звёздам убегает душа.
Только грузному телу не поспеть за душой.
Ну и пусть, отпускаю. Всё ведь было со мной.
С фото радостно смотрят дорогие глаза,
Не на море и город, не на "птичку", а за-
- За далекие дали, за границу времен,
В мой сегодняшний вечер этот взгляд обращен,
Где, покинут душою, я сижу у окна,
И всплывает над миром желтой рыбой луна.
А над прошлым счастливым быстрый ветер звенит,
Наши волосы треплет, кроны лип шевелит...


    ЭТЮД В БАГРОВЫХ ТОНАХ

Пожелтеют листы полюбившихся сказок
От бессилия сделаться былью,
Тигр и Мишка, забыв про былые проказы,
Загрустят и покроются пылью.

Бронзовеющий день тушей ляжет на плечи,
И закат в зеркалах отразится.
И, где кот наш однажды исчез незамечен,
Потаённая дверь отворится.

Я шагну в эту дверь на нетвёрдых ногах,
Солнцем красным распят и прожарен,  
За спиной пыльный воздух в закатных лучах
Словно вспыхнет багровым пожаром.

Мне настречу рванутся жасмин и сирень,
Звездный дождь прошумит по осинам,
Огневого заката кровавую сень
Он погасит в мерцании синем.

Я спущусь по тропе до конца, до воды,
Воздух детства вдыхая до донца,
По лучу от единственной яркой звезды,
Что на тихой волне покачнётся.

Из прохладной воды я звезду зачерпну
И к губам поднесу осторожно,
И глоток за глотком свою выпью судьбу
И засну, наконец, бестревожно


    ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ...
    
Теперь я знаю, как оно бывает -
Детально, явственно, наверняка,-
Как застывают в небе облака,
Как, надломившись, вниз ползет строка
И синей каплей по листу стекает.

Теперь я знаю, где конец земли,
И подлинную горечь расставаний,
И журавлиный крик воспоминаний,
Бледнеющих и тающих вдали.

Я знаю - рвется связь
 времен и больше нет желаний,
И на песке пустыни корабли...
 

ДРУГИЕ БЕРЕГА - подборка стихов

    СНЕЖНЫЙ ЛИСТ
    
В сумерках, кромешно далеко от нас,
Укрывает небо землю в снежный наст.
Словно опускается на землю белый лист
- запредельно бел, безупречно чист.
Так искристо чист, так невинно бел,
Словно не было под небом черных дел.
Закрывает снежный лист кровь и грязь,
Остывает злость под снегом, смирясь.
Пеленая белой тканью за шрамом шрам,
Говорит природа нежно: Я прощаю вам.
Вот вам новый белый лист и, пожалуйста,
Напишите вашу жизнь на нем начисто!

Только здесь, где прощения уже не ждем,
Плачет хмурое небо ледяным дождем...


    ЭСТОНИЯ

Там мои берега!
Куда ни лети, куда ни крути
широт колесо, ударяясь в бега,
- там мои берега.

Там под осень роса осыпает стога,
А зимою торосы заносит пурга,
Там черника заманит по бору кружить,
И зажжется в лучах паутинная нить
Янтарём возле самых ресниц...
Я чужой там. Мои меньше птичьих права.
И язык их чудной бесполезно учить.
Но напевны слова, и пылают дрова,
И напоена влагой густая листва,
С дальним ливнем сливается моря дуга,
И не бредит величьем ничья голова,
И никто меня там не держал за врага.

Я за тысячу верст, и не крылья слова...
  но это мои берега.


    РАЗНЫЕ МНЕНИЯ О ПАРИЖЕ

Было так: когда в начале девяностых
Смыла нас волна из бывшего Союза,
Образовался у меня бессрочный отпуск -
Ходил в ульпан*, учил иврит, и ел арбузы

В нашей группе, что язык учила древний,
Самый разный был народ, хоть все евреи:
Кто москвич, кто почти что из деревни,
Часть моложе нас с женой, часть старее.

Большинство, понятно, знали только русский.
Но, все же, в первый ряд, к училке поближе,
Села пара из Америки латинской
И миловидная девчушка из Парижа.

Парты, ручки, звонки - всё как в школе,
И училка к нам - с большим энтузиазмом.
Ищем корни слов, спрягаем глаголы,
В общем, время проводим не праздно.

Как-то раз, даёт такое задание:
Подобрать прилагательное к слову.
Ну, к примеру, к существительному "знания"
Подобрать можно "глубокие", "новые",

...и т.д. К словам попроще подобрали
(нас заданием таким не смутишь);
И тут она нам придумать предлагает
Прилагательное к слову "Париж".

А Париж для нас тогдашних - это ж, это...
И не город даже, а, скорее, символ -
Идеал, мечта, фетиш, столица света,
Хоть никто его глазами не видел.

Мы б эпитетов Парижу не жалели,
Да слов запас у нас на всех довольно скромный.
Поназывали сразу всё, что имели, -
"большой", "красивый", "радостный", "свободный".
 
Училка ждет, кинув взгляд на парижанку:
"Что же больше никто не предлагает?"
Я под нос бормочу: - Может, яркий?
- Серый! - громко парижанка отвечает.
 
"Серый?!" - группа загалдела возмущенно.
Как же так?? Ну прямо в душу наплевали...
А девчушка, улыбаясь смущенно:
- Но я серьезно! Вы ведь там не бывали.
Серый Лувр и серый камень вдоль Сены,
Сен Жермен, и Триумфальная арка,
Пале Рояль, и Нотр Дам тоже серый,
Секре Кёр только белый и яркий

    -
Лет прошло, наверно, больше, чем осталось.
Побывал и я в Париже самую малость.
Ну да, права была девчонка-парижанка,
У домов, и вправду,  серые стенки.
Но, все равно, Париж - праздник и радость,
И у серого там - множество оттенков.

*) ульпан - студия, кружок изучения языка (ивр.)
    
    
    ЗАПАХ МОКРОЙ ЗЕМЛИ

Запах - ключ от комнат, запертых памятью.
Я прикрываю глаза. Лежу так, вдыхая запахи,
Пока земля не проступит под черной наледью,
Пока не услышу птиц пролетающих взмахи...

Запах и прошлое соединяются, как кубики "Лего",
В картину мазутных луж, теплых рельсов трамвая,
Желто-ржавой травы, зимовавшей под снегом,
Бурой невской воды, обвивающей мокрые сваи,
Как форштевень Авроры, спешащей покинуть Залив.
Проносятся мимо льдины, бывшие единым целым,
Тающие острова тверди, осколки валаамских молитв.
Мысль моя тоже расколота, позабыт, недопет мотив.

Солнечный луч на щеке становится слишком смелым,
Успеваю увидеть асфальт, классики цветным мелом,
Цепь неверных пьяных следов на суглинке газона,
Ощутить теплый ветер метро... Но уже зашумела
Надо мной стая птиц, иным подчиняясь законам.

Зрение - верный шанс вернуться из прошлого.
Я открываю глаза. Взгляд упирается в синеву:
Попугаи уселись на пальме. "Попугаи, ну, что хорошего?"
Они, пальма, да синее небо - пока что со мной
Наяву.


    КОГДА, ЗАБРОШЕН УРАГАНОМ

Когда, заброшен ураганом
В далекую страну чудес,
Трещит твой домик деревянный,
И расщепляется сознание
На две планеты - "там" и "здесь",
Из покосившихся небес
Дожди протягивают руки,
Вплетая в полотно разлуки
Хрустально-люрексную смесь
Холодных струй и дальних молний,
И всё, чем этот мир наполнен,
Дома и люди - всё, что есть,-
К Земле теряет притяжение,
И нет от прошлого спасения,
А что в грядущем - не прочесть...


    ТЕЛЬ АВИВ ВЕЧЕРОМ

Этот воздух прохладный - долгожданный подарок судьбы,
Перемирие с яростным солнцем на пороге палящего лета.
Свежий бриз Средиземного моря остужает горячие лбы
Облака заполняют галёрку над морем, растут как грибы,
Дарят небу объем, предзакатную музыку света и цвета.

Безмятежность уикенда разлита над пляжем, и ею наполнен
Ровный шум изумрудных и пенных валов, набегающих мирно.
Разомлевшие в неге коты щурят морды, разлегшись картинно.
Ветер ластится к коже. Усталого солнца маршрут неуклонен.
Улыбаешься встречным, и думаешь: мир так чудесно устроен.

Променад обновленный заполнен людьми всех пород и конфессий,
Часть - бежит и на роликах катит, часть чинно без цели гуляет;
Треск фанерных ракеток для тенниса слитно с закатом стихает.
Здесь собачка-жених получает все шансы на встречу с невестой.
Из прибрежных кафе разлетается диско и джаз, вместо пятничной мессы.

Серфингисты последнюю ловят волну и выходят на берег,
И, копируя их, с волн воздушных над кручей съезжают вороны.
Наползающий сумрак - и рай, и шалаш недвижимым влюбленным.
И слышней отовсюду - с парапетов, с бетонных скамеек, -
Вавилонская смесь языков европейских с акцентом обеих Америк.

Отвернувшись от солнца, "город без перерыва" готовится к ночи,
Зажигает огни, манит светом кафе и бистро, одевает вечерние платья.
Молодежь заполняет его, что-то празднует, шутит и пьет, и хохочет,
В атмосфере беспечной свободы - такой, что раскроешь объятья,
И поверишь наивно и слепо на миг: все мы братья


    ИЕРУСАЛИМ

Маняще красив этот город издалека,
С какой из дорог не взгляни.
Зимой облака заплывают в подножья его, как река.
Ущелья его проточили, размыли, изгрызли века,
И дома сторонятся низин.

Разве можно назначить столицей Иерусалим
Хоть какой современной страны?
Этот город давно не подвластен владеющим им -
Евреям, арабам, христианам, народам иным,-
Кто б чего не просил у Стены...
 
Город Йершалаим не подпустит, не примет к себе,
Не меня одного - никого из живых.
Он глядит свысока, он горит в медно-желтой броне;
Здесь и мертвых хоронят слоями в бетонной стене
- Всё выше, всё дальше от почвы и от травы.

Я хотел бы любить этот город, но жить рядом с ним -
Это крах всех надежд на взаимность.
Мимолетной и призрачной тенью хожу возле стен твоих, Иерусалим.
Я бесплотен, как моль, прозрачен, как воздух, и неразличим
- Ни в фавор не войти, ни в немилость.

Кто задержится здесь, тот от счетчика дней отлучен -
Стрелки кружат, но время недвижно, -
Он к началу времён развернувшись идти обречен,
Отягченный веригами, в черный кокон плаща заключён,
И молитвы твердить еле слышно.

И, чем ближе ты в городе этом подходишь к святыням его,
Гадая в душе, где же сердце живое забьется,
Тем дальше в глубины земли он бежит от тебя и себя самого,
В бездну лет, в холодные пасти раскопок. И кажется оттого,
Что и Бог нас покинул сквозь бездонные эти колодцы.


    ***
    
Высота небес, промытых ливнем ночью,
Струи синевы сквозь клочья облаков,
Птичьих стай осенних многоточья -
Выше нас, молитв, высоких слов.

Голубой простор разбит на эшелоны
ласточек, стрижей, гусей и журавлей.
И чем выше, тем стремленье неуклонней,
Даль видней, и взмахи крыл быстрей.

Вслед за птицами и я взметнусь на небо,
С рёвом задрожит железное крыло,
К дальним берегам, укрытым ранним снегом,
Унесет, судьбе и времени назло

Что там ждет? Когда нам в путь обратный?
Разве сможет кто-то предсказать?
Птицам проще - кто рожден крылатым,
Тот уже не может не летать


    ГРАНАТОВЫЙ СОК (сонет)

Полдневный зной плывет над Иудеей,
Сжигает солнце древние долины,
Но разломи гранат - и заалеют
Сладчайшим соком обе половины.
 
Вовек страна любви не оскудеет,
Не смолкнет в сердце зов неутолимый,
Бессмертный бог любви во все пределы,
Как прежде, стрелы шлет неутомимо.
 
В кого ты целишься, Амур крылатый,
Когда на рынке стройная девчонка
К губам подносит зернышки граната?
 
Я вне игры, усталый и помятый.
Она мне улыбнётся, и легонько
За спину сдвинет тушу автомата.


    ПОД ПЫЛЬЮ И ДОЖДЁМ
    
В окно ты долго смотришь на восток,
Где облака, как парусники, реют,
Но это только пыль, египетский песок,
Преследующий беглых иудеев.

Чудак, ты что еще от жизни ждешь,
Каких снегов, снегурочек, и сказок?
Всё покрывает пыль,
 и сам ты в пыль уйдёшь,
Не будет ни отсрочек, ни отмазок.

Никто не скажет нам, куда идти,
А если и пошлют, так точно матом,
Для всех мессий из здешних палестин
Рассвет и полдень кончились закатом,

Пророки умерли. Растрачены в словах,
Легли в земле, немой и каменистой,
Но новые дожди, пройдя сквозь тлен и прах,
Водой вернулись ключевой и чистой.

Пусть и не всё вернется. Знаю. Что ж,
Пускай не снег, пускай... Но повторится
Хотя бы дождь, благословенный дождь,
Грохочущий по гулкой черепице


    ПРОГУЛКА ВДОЛЬ МОРЯ

Между морем и воинством туч столько свежего вольного ветра,
Сколько счастья вмещает душа - одним мили, другим кубометры.
Не уловит ни фото, ни кисть быстрых токов воздушной стихии,
Как в стихи не загнать легкокрылых незримых валькирий.

Серомраморных туч изваянья, обнявшись, плывут над водою,
Часть подобны виденьям Родена, несомым воздушной рекой,
А над ними сияет лазурь, цвет предвечной красы и величия,
- Та же краска, что льётся в оконца мадонны да Винчи.   

Наш слепой и невидимый бог, от Земли потерявший ключи,
Из-за туч запускает в волну золотистые пальцы-лучи,
И слепящую бронзу, монеты с портретами солнца,
Рассыпает в долины морские... И море смеется.

И от облака к морю, сливаясь с клубящейся далью,
Опускаются птицы огромной неровной спиралью...


    ДВОРОВЫЙ КОТЁНОК

Кормить или не кормить?
 – Вот в чем вопрос.
Любить или не любить
Этот измазанный нос,
И серую шкурку
С полчищем блох,
Тощую, так что без слез
На дрожащую эту фигурку
Не взглянет сквозь тучи бог?

Господи! И за что мне эта,
Ко всем заботам впридачу,
У двери орущая до рассвета,
Приблудная незадача?
И чем я тебе помогу?
- Ну… на тебе творогу.
Но учти, засланец кошачий,
Я не всем приношу удачу.
И ночами тут не ори,
Моя младшенькая по крови.


 

НЕВСЕРЬЁЗ - подборка стихов

    КОТ ФЕДОТ И МЫШИ

В мышиной стране проживает Федот,
На ужин сухарики грустно грызет,
Мышиного цвета он носит пальто,
И ездит на службу в мышином метро,
С подругой в мышиное ходит кино,
С мышами играет в саду в домино,
С мышами во всём и всегда заодно...
Но вечно какой-нибудь мышь обормот
Напомнит Федоту, что он таки кот.
Тогда,
 валерианки надравшись, как черт,
Он ночью похабные песни орёт


    НА СЧАСТЬЕ
                Что предание говорит?
                Прежде Евы была Лилит.
                Прежде Евы Лилит была —
                Та, что яблока не рвала.
                Не женой была, не женой —
                Стороной прошла, стороной.
                (С) Вадим Шефнер. "Лилит"

Дом Адама с Евою,
Райская околица...
Вроде бы, счастливые,
Вроде бы, не ссорятся,

Но лежит в кладовочке
Яблочко румяное,
Да еще на полочке -
Блюдце деревянное.

С этим блюдцем-яблочком
Странное творится -
Яблочко не старится,
Блюдце не пылится,

И когда катается
Яблочко по кромке,
Изнутри является
Девушка с котёнком.

Втайне их Адам хранит,
Он-то знает точно:
Девушку зовут Лилит,
А котёнка - Ночкой.

Но, хозяйственная дама -
Ева, как подарок,
В той кладовке у Адама
Навела порядок,

И туда Лилит и Ночка
Больше не вернутся
- Ева съела яблочко
И разбила блюдце...

Ева спрашивает: - Милый,
Что такой ненастный?
Ну, подумаешь, разбилось,
Это же - на счастье!


    НЕТ, ЭТОТ МИР НЕСОВЕРШЕНЕН

Нет, этот мир несовершенен,
всё время что-то да не так,
всегда какой-нибудь пустяк,
мешает жизню насладиться
- и всласть поесть,
и в хлам упиться:
Уже и кошка на колени,
И теплый плед,
И воздух полон сладкой лени,
И ласков свет,
Уже привет ее улыбки
Любовь сулит,
И шепот трав, и песня скрипки
... и зуб болит


    ПОСЛАЛИ
    
Я ждал и дождался. Послали меня.
Я с гордостью в сердце седлаю коня,
Прощаюсь с родными пенатами.
Другие настали в стране времена
- послали не "в", как обычно, не "на"...
А царство найти тридесятое!
 
Найти и доставить незнамо чего
У нас не послали б незнамо кого,
Юнцов безголовых и выскочек.
А чтобы я там, выбиваясь из сил,
Всего, чего нужно, добыть не забыл,
Жена написала мне списочек.
 
Скакали три ночи, скакали три дня,
Мой конь еле дышит, меня матеря,
Но это не самое главное...
Скитаясь по малой нужде между скал,
Ужасно, что списочек я потерял,
И с чем же приеду обратно я?
 
Сижу у какой-то мечети, курю,
На горы и пальмы уныло смотрю,
Жену вспоминаю и хату я,
Похоже, надолго мы с лошадью тут...
Вон кактус цветет, и пасется верблюд,
И царство кругом тридесятое


    РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ
    
Не люблю я высокие горы,
Поперек вашим восторгам.
Они - как большие заборы,
Что земля из себя исторгла

И небо над горами узко,
Как ворот глубокой банки,
Как люк над готовой к пуску
Ракетой. Как вид из танка.

Ковыляешь по горной круче,
Задыхаясь и холодея, -
Надо б ногу одну короче,
Другую, ясно, длиннее.

Вы любовью к горам горите,
Камнепадам, льдам, и стихиям...
Побеждать себя, говорите?
- Та же, в общем, шизофрения.

Лучше лягу в траву на спину,
Не воюя с собой и не споря,
Ширь небесную взглядом окину,
И вдали пусть - бескрайнее море


    ОДИНОЧЕСТВО
    
Гляжу вот на крохотный ломтик звёзного неба,
Снятый, для пробы, в телескоп "Джеймса Уэбба",
- Звездная лужа в одной из галактик,
Вполне заурядный звёздный салатик,
Присыпанный молотым перцем планет,
Которым ни счета, ни имени нет.
А звёзд в каждом дюйме - целая уйма,
И даже - "Ой, ма!",
 и даже сойти с ума.
А городов-то сколько на этих планетах,
И в каждом городе - тыща поэтов,
Пишущих ужасно трагически
О своем беспредельно космическом
  одиночестве.
   
   
    НОСКИ И МОРЕ

На песочке сидел
 и беспечно глядел
Я в морские бескрайние дали,
А ботинки, штаны,
 и ключи, и часы
И носки мои рядом лежали…

Но нежданно волна,
 высока и вольна,
Разрезвилась, дурацким задором полна,
Изумрудный поток
 набежал на песок,
И отправился в плаванье правый носок.

Я слегка приуныл,
 но себя убедил,
Что грешно предаваться печали.
Два шага отступил,
 и опять устремил
Взор мой в те же бескрайние дали.

Тут другая волна,
 и крута, и сильна,
Пуще прежней дурацким задором полна,
Налетела как волк
 на горячий песок
И второй вслед за первым отчалил носок.

Я недолго грустил
 и коваство корил
Тех ветров, что волну погоняли.
Чуть назад отступил,
 и опять устремил
Взор пытливый в бескрайние дали.

Только снова волна,
Велика и шумна,
Набежала, дурацким задором полна.
Вмиг в подобье реки
 превратились пески,
И отдали швартовы мои башмаки.

Я слегка побледнел,
Но и это стерпел –
От лишений всегда мы крепчали.
Лишь местечко сменил,
 и опять устремил
Взор мечтательный в дальние дали.

Только сел, вот те на
– Налетела волна!
Пуще прежних дурацким задором полна.
И  в пучине волны
Закружились штаны,
И часы, и ключи – в океан сметены.

Я не кличу беду.
Я сижу себе, жду,
Созерцая закат с бурунами,
Что накатит волна
И утащит меня
Вслед за всеми моими вещами.

Буду рыбок кормить,
Стану гадов любить,
Поменяемся с раком домами.
Буду волны гонять
И русалок смущать,
Щегольскими своими носками.


    ПАНТЕРА

Не хватайтесь, мужики, за бока
– Эта дама не из вашего ребра.
Для нее это забава и игра,
Ваши ребра все на месте пока.

Даже если под сердцем заболит,
Никакая это, братцы, не любовь.
Просто нерв туда стреляет от зубов,
Невралгия у вас, или бронхит.

Из наших грубых и непрочных костей
Разве можно это чудо изваять,
Эту гибкость и врожденную стать,
Ловкость быструю тонких кистей?

Бархат кожи, шелк спадающих волос,
Лебединой шеи гордый поворот,
И походки невесомый полет –
Не от вас в ней это все повелось.

Не без Змея обсуждался вопрос,
И Создатель задумал хитро:
Не адамово взял он ребро,
А пантеры змеящийся хвост.

И теперь, когда в сумраке ночей
Город светится и музыка звучит,
Просыпается в ней зверский аппетит
И зеленый свет струится из очей.

В кухне ночью с чем-то алым стакан
Под краном смоет, с блюда скинет в ведро
Бараньи ребрышки, обглоданы бело…
А в постели ее – новый баран.

НОЧНЫЕ ПОСЛОВИЦЫ(бредятина)

Чем дальше в лес, тем зеленей трава,
И баба с возу не добра искала,
Но у соседа больше на траве дрова,
Кобыла, кончив дело, загуляла,
И смело наша за рога взяла быка,
А соловья кормила баснями, пока
Носили гуси в решете кота для супа,
Рубил пером Емеля воду в ступе,
Плохой хозяин гнал собаку со двора,
Не пахли деньги керосином у вора,
Сгорала на работе шапка Сени,
Иголка в лес смотрела дымный без огня,
Кормили волка щепкой в стоге сена,
Верблюды проходили сквозь меня,
Медведь под мухой наступил на ухо
Слону, гулявшему в чем Моська родила.
Все было по колено мне. И муха,
Не зная брода, выросла в козла.
*   
Шумел топор и перья гнулись,
Но лихо поутру проснулось...


    ДОБРОТА

Бледнели звёздочки в зените,
Щипал мороз, притихли птахи.
Дрожа от холода и страха,
Преступник слушал приговор.
С участьем в голосе, о плаху
Тяжёлый оперев топор,
Палач сказал ему: Простите,
Вы голову не застудите -
Оденьте шапочку, синьор.


     ДЕПРЕССИЯ

Если Вы к буфету украдкой
Пробираетесь ночью за сладким,
И не хочется делать зарядку,
И тошнит от любого труда,
 
А в субботу утром невеселы
И всех посылаете лесом вы,
значит у Вас депрессия,
Но это, mon cher, не беда.

Если у вас депрессия,
От нее нет средства чудеснее,
Чем петь заполночь грустные песни,
 а лучше - из оперы арии
(всё равно же у Вас бессонница).

Вы увидите, соседи по лестнице
К Вам под утро зайти не поленятся,
Чтобы выразить от чистого сердца
Наилучшие свои пожелания.

И потом уже, лежа в больничке,
Или дома на законном больничном,
Вы поймете, что всё отлично,
И что чуткие рядом пролетарии

Не дадут Вам умереть от депрессии,
И Вы как-нибудь дотянете до пенсии,
С конфетами в буфете, и с песнями,
И уж тогда отдохнете заслуженно.


    СТЕСНИТЕЛЬНЫЙ ЙОРГАН
(по рисункам комикса Херлуфа Бидструпа “Ботинки весной”)

Боялся Йорган, как огня, Амура острых стрел,
И потому, глаза в глаза девчонкам не смотрел.

Раз вышел Йорган поутру привычно по делам,
Под ноги глядя; заодно - на ножки юных дам.

Навстречу туфельки идут, в них пара чудных ног,
От этих туфелек свой взгляд он оторвать не мог.

Казалось, туфельки едва касаются земли,
Ботинки Йоргана, след в след, за ними понесли.

Не думайте, что наш герой к девице приставал,
Он, если правду говорить, и глаз не поднимал.

Завёл, не поднимая глаз, пустяшный разговор,
Завёл в кино, завёл в кафе, и даже на танц-пол.

А в танце столько хитрых па могла она крутить,
Что он смотрел всё время вниз - ей ног не отдавить.

Потом по парку провожал, под крики воронья,
Она сказала: Мы одни… ну, поцелуй меня!

Смутился Йорган, будто сам он этого не ждал…
Зажмурясь, чтобы не смотреть, её поцеловал.

И вскоре к домику её пришли две пары ног -
Наш Йорган, снявши башмаки, шагнул через порог.

Тут он решился наконец взглянуть в её глаза,
И ужаснулся - на него уставилась коза.

Подумал Йорган про себя "ах, мне бежать пора!",
Но постеснялся… и с козой остался до утра.


    ЛИМЕРИК ПРО ВАМПИРА

Вурдулак меня обнял в парадной,
Но внезапно пошёл на попятный.
- Это что за дела?
Я чертовски мила!
...Ну, подумаешь, трупные пятна


    "КАК УКРАСТЬ МИЛЛИОН"

Я фильм этот видел раз десять, наверно.
Зрители смотрят, приросшие к стульям:
Ползала влюбленных в прекрасную Хепберн,
Другие ползала – в героя О’Тула.

А верно ведь – всё гениальное просто:
Всего-то две тонких полоски фанеры,
Пропеллер кружит, опираясь о воздух,
Петлёй бумеранг облетает Венеру.

Каждый бросок хоть поспешен, но верен.
Вот – в залах музея топочет полиция,
Питер в кладовке вжимается в Хепберн,
Десять минут, и бросок повторится…

Всё возвращается – фильмы и танго,
Всё повторится, как в песне поётся.
Земля вокруг Солнца кружит бумерангом,
Может быть, к лучшему всё обернётся?


    ОХОТНИЧЬИ СТРАСТИ. ОНИ КРАДУТСЯ...

По следу, в поту и азарте,
Планету считающий тиром,
С ружьем, пистолетом и картой
Охотник крадется за тигром.

А сзади, сквозь дебри ночные,
Бесшумной походкой Багиры
Голодные, злые, дурные
Крадутся к охотнику тигры...
       

    ОХОТНИЧЬИ СТРАСТИ. СКАЗКА ОБ ОХОТНИКЕ И РЫБКЕ

На опушке возле темного леса
Жил охотник с будущей вдовою.
Днем охотник по лесу шатался,
А она смотрела дома телевизор,
Да гадала, кого он пристрелит -
Зайца, там, или хотя бы куропатку...
Но он, гад, приносил только рыбу,
Вроде как не с охоты, а с рыбалки.
Много раз она ему говорила,
Что тошнит ее уже от этой рыбы...

Вот пошел он снова в лес на охоту,
Там знакомой тропинкой вышел к речке,
Покурил часок-другой, выпил водки,
Да закинул в речку толовую шашку...
Глядь - плывет к нему рыбка золотая,
Молвит: "Что же ты делаешь, сволочь?
Никого почти в живых не осталось,
Всё что хочешь попроси, я исполню,
Только больше не кидай эти шашки!"

Обалдел охотник. Но не растерялся.
Говорит рыбке: "Жена меня пилит,
Вот, добудь да принеси ей куропатку"
Молвит рыбка: "Не печалься, начальник,
А стрельни разок в синее небо".
Он пальнул, не глядя,- бах! - и прямо с неба
Возле ног его упала куропатка...
Побежал он сразу к дому с добычей,
И, на радостях, жене всё поведал.
Но она пуще прежнего бранится:
"Дурачина, ты зачем взял куропатку?
Куропаткой надолго ли наешься?
Воротись! Кабана возьми или лося"

Что ж... пошел он снова к речке, кликнул рыбку,
"Извини,- говорит - маловато куропатки,
Надо б мне кабана, а лучше лося"
"No problem! - ему рыбка отвечает,
- Стрельни вверх, дорогой, прямо в тучку"
Он пальнул. И немедленно с неба
На него упал огромный лосище.
Ну и, ясно, пришиб его насмерть


    УТРО
(Слова на мелодию Андрея Петрова "Утро", к к/ф "Служебный роман")

Вновь полутьма - то ли ночь, то ли день,
Улыбаешься ты во сне.
Ясно, родная, вставать тебе лень,
Значит, завтрак готовить мне.
 
Чайник, лимон, бутерброд с колбасой,
Галстук после... , портфель, ключи,
Вновь дотемна я не увижусь с тобой
- проклятие! Хоть кричи
 
Я погружаюсь в суету
Наползающего дня, он снова растворит меня
 и закружит тебя.
Я погружаюсь в суету,
Засыпаю на ходу, не видя встречных, я бегу,
 недосып кляня.
 
Гасит рассвет огоньки фонарей,
На автобус уже толпа -
Сколько людей, хмурых, сонных людей
С неба дождичек как крупа
 
Пробка, зелёный,... и снова стоим,
Светофор замигал хитро;
Транспорт ползёт сквозь бензиновый дым,
А нам еще в метро...
 
Я погружаюсь в суету
Наползающего дня, он снова растворит меня
 и закружит тебя.
Я погружаюсь в суету
И засыпаю на ходу, не видя встречных, я бегу,
 недосып кляня... (ит.д. с начала)
 
 
    ВСЁ ПО КОНТРОЛЕМ (СОН С КОНТРОЛЛЁРОМ)
    
То ли сплю я, то ли брежу, то ли вижу наяву:
Площадь, серая брусчатка, и кольцо трамвая,
Рядом Темза... или Клязьма... но похожа на Неву,
Видно, еду я куда-то - в банк? в музей? на рандеву?  
Или в дом, где я живу... только где - не знаю.

Долго-долго нет трамвая. Бац! приходят сразу три:
Первый, третий, и семерка, управляют дамы.
Мне, наверно, надо в первый... Захожу. Народ внутри
Отрешённый, все читают. Прислонился у двери.
Где я, чёрт меня дери? В Праге? В Амстердаме?

Озираюсь - нет ли карты тут в вагоне на стене,
Но кругом одна реклама - глянцевые виды.
Пятна солнечные шарят по вагону и по мне,  
Шпили, крыши, краны, кроны чередой ползут в окне,  
Дядька древний на коне, львы, кариатиды...

Остановка. Кто-то в форме поднимается в вагон,
Пассажиры, как один, достают билеты...
Я в тревоге понимаю - контроллёр идёт в салон.
Ёлки-палки! Я-то зайцем - безбилетник и "шпион",
И, впридачу, у меня денег местных нету!  

Я откуда-то приехал... только доллары с собой,
Надо было - вот дурак! - отыскать обменник.
Этот доллары не примет - ишь, насупленный какой,
Заберёт меня в участок, или вызовет конвой,
И объявит, что попался жулик и изменник.

Как обидно. Я же честный! Я всегда за всё плачу...
Вот, по счастью, остановка! Отворились двери.
Я позорно пячусь задом, "Ай эм сори" - бормочу,
Из трамвая, будто в пропасть, вверх тормашками лечу...
Просыпаюсь, громко вскрикнув, на своей постели.

Ночь глубокая. Округа в темноту погружена,
Только лампочка у входа светит одиноко.
Ветра нет, машин не слышно, и глухая тишина...
Тень внезапно вырастает, где соседняя стена,
Тень в фуражке! Я озноб чувствую глубокий:
 
Боже! Это ж тот суровый контроллёр за мной бежит!
Что мне делать, Чернышевский? Спрятаться за штору?
С головой под одеяло? - Контроллёр ко мне стучит...
Он идёт уже сквозь двери, кошка в ужасе кричит,
Сотрясает дом в ночи поступь Командора.

Я зарылся в одеяло, глаз не открывая, -
Будто сплю... И то ли брежу, то ли вижу наяву:
Площадь, серая брусчатка, и кольцо трамвая,
Рядом Темза... или Клязьма... но похожа на Неву,
Видно, еду я куда-то - в банк? в музей? на рандеву?  
Или в дом, где я живу... только где - не знаю.
 

Лёнька (из биографии отца)

  В сорок пятом, когда Лёнька с мамой и старшей сестрой вернулись в их прежнюю комнату в Ленинграде - в коммунальную квартиру на 10-й Советской улице, отца Лёньки, Иосифа, уже не было на этом свете. А в 41-м они уезжали из города все вместе. Довоенного Ленинграда Лёнька почти не помнил; ему едва исполнилось семь, когда, в августе 1941, вышел указ об экстренной эвакуации гражданского населения и семья их получила предписание незамедлительно покинуть город. Никакого негатива, никаких тягот эвакуации память семилетнего мальчика не сохранила - ни страха перед бомбежками, ни горячечной суеты сборов, ни мук неизвестности, ждущей впереди.
Он только вбирал в себя новые впечатления: грохочущие и свистящие поезда, разноликая суета тесных вагонов, и невообразимые, необъятные просторы вокруг - либо стремително несущиеся назад под перестук колес, либо медленно проползающие в окне. Там, за окном, уплывали назад леса, озера и реки, домики, деревни, полустанки, а потом - бескрайние степи и такое же бескрайнее небо над ними. За долгие дни в дороге Лёня впервые ощутил огромность страны, в которой ему посчастливилось родиться.
Поезд вез их на Кузбасс, куда эвакуировались многие металлургические предприятия. Вот только Иосиф не был металлургом, он был художником. А мама Лёни, Катя, - домохозяйкой, подрабатывающей шитьем; хотя портнихой, без сомнения, она была отменной: могла сшить и модное женское платье, и мужской костюм тройку, да так, что сидел он на заказчике, как на сотруднике дипмиссии.
  Два первых года эвакуации они прожили в Ленинск-Кузнецке. Навыки швеи очень пригодились, Катя сразу пошла на работу в пошивочный цех. А вот Иосифу так и не удалось найти работу по профессии, не очень-то там нужны были художники. Ему пришлось работать на тяжелой физической работе, к которой он, страдающий хронической язвой желудка, был мало приспособлен. К тому же, Иосифу было уже за пятьдесят. И прежде не слишком разговорчивый, он сделался совсем молчаливым, подавленным и нервным. Может быть, именно тогда, на фоне нелёгкой, неустроенной жизни, пролегла в отношениях родителей Лёньки первая трещина. Но Лёнька, поздний ребенок, обожаемый сестрой и матерью, этого почти не почувствовал. Его всегда баловали. Даже теперь, когда они жили впроголодь, матери и сестре удавалось иногда приготовить для него что-нибудь вкусное. Для этого зачастую приходилось продавать что-то из привезенных с собой вещей.
Здесь, в Ленинск-Кузнецке, Лёнька пошел в первый класс. Он - худенький, веселый и дружелюбный мальчишка - легко вошел в компанию сверстников. У него сразу появились школьные друзья-приятели. И до лёнькиного национального происхождения, заметим, им не было никакого дела. Учиться в школе ему нравилось, и отметки он получал почти сплошь отличные.

  Тем временем, изматывающая, казавшаяся нескончаемой война после сталинградского перелома в 1943-м, наконец, повернула вспять. Потрепанные немецкие армии покатились назад, на запад. После битвы под Курском окончательно освободили Харьков, в котором до войны жил дядя Кати; и осенью сорок третьего часть некогда большой катиной семьи стала съезжаться к нему в Харьков. Туда же перебрались родители Лёньки с детьми. Всё семейство как-то уместилось в уцелевшей квартире дяди. Вот только сам дом, на втором этаже которого находилась квартира, оказался полуразрушенным бомбежкой. Входная дверь дома была наглухо завалена обломками верхних этажей, и одним из самых ярких впечатлений Лёньки от нового жилья осталось то, что выходили и входили туда через окно второго этажа, под которым соорудили импровизированную лестницу из горы таких же кирпичных обломков. Никакой воды и электричества, разумеется, в доме не было. Воду носили ведрами с какой-то ближней колонки. Лёнька, стараясь помочь,  носил тоже. Кроме того, обычным его делом стала охота за любым мыслимым горючим для плиты. Топлива всегда не хватало. В дело шло всё - веточки, тряпьё, рейки, обломки мебели и куски паркета из разрушенных домов.
  Но, несмотря на трудности, Лёне жилось весело. Командовали в квартире женщины, а они в Лёньке, смышлёном и хорошеньком мальчугане, души не чаяли. И только отец Иосиф в этой стеснённой, кипучей коммунальной жизни вместе с родственниками жены, чувствовал себя не в своей тарелке - бесполезным и лишним. Когда случались споры, Катя обычно занимала сторону семьи, а семья - сторону Кати. Кончилось тем, что, как говорят, "в один прекрасный день Иосиф хлопнул дверью". Но сказать это в данном случае никак нельзя, потому что и день был далеко не прекрасный, и выйти из квартиры через дверь, как мы помним, было нельзя. Поэтому, скажем как было: в один далеко не прекрасный день лёнькин отец с узелком и чемоданчиком, оставив семью, тихо вышел в окно, и уехал в город на Неве, только-только освобожденный из удушающего кольца Блокады.
Иосиф рассчитывал, что в Ленинграде скорее сможет вернуться к привычной работе, получит заказы... Он считался хорошим художником-портретистом; правда, рисовать приходилось обычно либо партийных вождей, либо ударников коммунистического труда. Может, в Ленинграде его ждала другая женщина? Вряд ли. Вероятно, в глубине души Иосиф надеялся, что семья вскоре присоединится к нему, и жизнь вернется в прежнюю колею. Вероятно, и Катя об этом думала. Но что-то все время задерживало их в Харькове - обида ли на мужа, любящая родня, или страх перед холодной и голодной ленинградской зимой? Лёнька об этом не знал. И уж точно не знал, что обнявшего его на прощание отца он видел в последний раз.
 
  А в начале 1945-го года внезапно пришло для Кати из Ленинграда телеграфное извещение: Ваш муж Иосиф умер такого-то числа, в возрасте пятидесяти пяти лет. В свидетельстве о смерти, которое ей выдали позже в Ленинграде, было указано: "Причина смерти - непроходимость кишечника". Где и чем он там питался, один в холодном городе, всё еще живущем по карточкам? Ему, с его язвой, необходима была горячая домашняя еда. Сказались, конечно, и все предыдущие голодные годы.
 Так, оглушенная неожиданной смертью мужа, Катя с детьми вернулась в Ленинград - в ту же большую комнату, в которой жили они до войны. Комната словно стала еще просторнее - в ней исчезла практически вся старая мебель, даже обои на стенах были ободраны. И только теперь, в этой комнате, Кате безумно захотелось лечь на пол и зареветь. Но реветь ни в коем случае нельзя - она теперь старшая в семье и главная кормилица. Катя умела владеть собой. Она была сильной и жизнелюбивой женщиной. Однажды, совсем еще юной, в другой, очень далёкой стране, ей уже довелось очутиться в положении куда более трудном, чем теперь. И хотя это совсем другая история, её стоит сейчас рассказать.

  Катя родилась в Одессе в большой, довольно состоятельной еврейской семье, на стыке столетий, в 1898 году. Назвали ее при рождении Гитель, но скоро за ней закрепилось более привычное для русского уха имя Катя, с ним она и была записана потом в документах - Екатерина Генриховна. Многие семьи тогда были многодетными, и у Кати (впрочем, как и у Иосифа), было несколько сестер и братьев. В 1916 году, накануне всем известных грозных революционных событий, совсем юная Катя и её родная сестра Дора вышли замуж за двух братьев - Иосифа и Исаака Владимировых. Иосиф, муж Кати, был почти на десять лет старше Кати, и был он художник, причем, далеко не бесталанный, "перспективный", как сказали бы сегодня.  
Но грянула ВОСР, т.е., Великая Октябрьская социалистическая революция, смешавшая все карты и планы. Российская империя надолго погрузилась в пучину братоубийственной гражданской войны. Власть в Одессе переходила из рук в руки - то к "красным", то к "белым", к Раде, к Советам, к войскам Антанты, к Деникину... Когда весь этот безумный калейдоскоп событий закончился победой Советской власти, от большой прежде семьи в Одессе осталась только малая часть. Родителей Кати уже не было в живых, многих родных разметало по разным городам, а двое братьев Кати оказались за границей: один в Польше, а другой, уехавший учится еще до революции, - в Швейцарии.
  Однако теперь всем оставшимся грозила новая беда - голод и разруха. Ужасный голод 21-22 годов, известный как "голод в Поволжье", ощущался, на самом деле, на всей территории Советских республик. Ленин в этот период разрешил выезд творческой интеллигенции за границу. Некоторых высылали по политическим причинам, как "неблагонадежных"; но большинство отпускали, скорее, по причинам чисто гуманитарным, просто, чтоб не померли с голоду. Иосиф, опасаясь в равной мере и голода, и новых вспышек насилия, принимает решение уехать, и попытать счастья на другом, незнакомом континенте - в Южной Америке. Это было в те годы одно из наиболее популярных направлений эмиграции из Советской России.
Помните песенку:
"Из Ливерпульской гавани, всегда по четвергам,
Суда уходят в плаванье к далёким берегам.
Плывут они в Бразилию, Бразилию, Бразилию,
И я хочу в Бразилию — к далёким берегам!"
  Именно так, с той только разницей, что отправились Иосиф и Катя не в Бразилию, а в Уругвай, и отплыли они на пароходе не из Ливерпульской гавани, а из французского города Шербур, где их провожал младший катин брат, до революции оставшийся в Швейцарии. "Compagnie de Navigation Sud-Atlantique" - так называлась единственная крупная компания, совершавшая в те годы регулярные рейсы в страны Южной Америки из портов Франции, в том числе, из Шербура и находящегося поблизости Гавра. Шел 1922-й год.
Иосиф и Катя направились в столицу Уругвая, город Монтевидео, считвшуюся сравнительно благополучным местом. У Иосифа в Уругвае не было ни связей, ни родни; испанского языка они с Катей не знали, и им было крайне непросто найти там хорошо оплачиваемую постоянную работу. И все же, Иосиф, будучи художником, смог устроиться в фотоателье, где занимался ретушью и раскрашиванием черно-белых фотографий. Ведь цветной фотографии ещё не существовало, и "цветные фотографии" получали, аккуратно раскрашивая цветными карандашами черно-белый снимок.

  Как-то раз в ателье зашла сфотографироваться на групповое фото команда футболистов местного футбольного клуба. Снимок вышел удачным, его увеличенную цветную копию, раскрашенную Иосифом, выставили в витрине для привлечения клиентов. И действительно, возле фотографии частенько стали задерживаться прохожие; в Южной Америке, в любой из стран и во все времена, обожали футбол и знали своих лучших игроков. А вскоре в ателье заглянул весьма представительный посетитель, назовем его доном Педро. Педро поинтересовался, кто автор столь чудесной цветной фотографии в витрине. Ему ответили, что фотографию делал сам хозяин ателье, а раскрашивал её Иосиф, художник из России.  Дон Педро выразил желание потолковать с "русским художником". Так Иосиф познакомился со своим будущим компаньоном.
  Оказалось, что дон Педро достаточно свободно говорит по-русски. Возможно, он сам был из семьи иммигрантов, переехавших в Южную Америку много раньше. Он попросил Иосифа показать ему какие-нибудь рисунки. Папка рисунков и набросков у Иосифа всегда была под рукой; таким образом, дон Педро убедился, что Иосиф талантливый и вполне профессиональный художник-портретист. Вслед за тем, Педро немедленно предложил Иосифу заманчивый план совместного предприятия: он, дон Педро, пользуясь связями в местном истэблишменте, будет действовать как импресарио - встречаться с знатными, состоятельными людьми, и предлагать, чтобы "известный художник" из России нарисовал их персональный или семейный портрет, такой, какой не стыдно повесить в парадной зале или гостиной. А Иосиф затем будет день-два писать портреты польщенных, парадно разодетых господ.
План дона Педро не ограничивался столицей, он задумал добраться и до небольших городов, где провинциальные богачи и муниципальное начальство еще более честолюбивы и еще более склонны к показной роскоши, чем столичные. Если один из них похвастается перед знакомыми новоприобретенным портретом, то другие непременно захотят иметь подобные. Чтобы свободно переезжать из города в город, не нуждаться в съеме номеров в гостинице, и иметь с собой нехитрое домашнее хозяйство - одежду, постель и кухню, - необходим был собственный вместительный транспорт. С этой целью дон Педро приобрел новейшее чудо техники - маленький автофургон Форд, переоборудованный в жилое помещение для трёх человек. Этот автофургон, фактически, стал для них домом на ближайшие месяцы. Кате в нём отводилась роль домохозяйки - готовка, стирка, уборка. Потом, когда у них появились средства, они могли уже снимать номера в гостиницах, и не обязательно ночевать в фургоне.
  Дела быстро пошли в гору: дон Педро умел добиться аудиенции у "нужных" людей; портреты, написанные Иосифом, раскупались за хорошие деньги. Почти год они ездили втроем по разным городам, заезжая даже в соседние Аргентину и Бразилию. Естественно, что, при такой жизни, между ними сложились дружеские, доверительные отношения, почти семейные. Все складывалось прекрасно. Иосиф и Катя стали понемногу откладывать деньги на покупку собственного дома. И Катя уже носила в животе их первого ребёнка.
Однажды утром Иосиф и Катя в радужном настроении отправились на рынок небольшого городка, где они остановились, чтобы закупить продукты к обеду. Дон Педро остался ждать на площади, где они припарковались, сидя за столиком кафетерия и потягивая утренний кофе. Но когда, радостные и нагруженные провизией, они вернулись на площадь, к их великому изумлению, фургона там не было. Они подождали какое-то время, полагая, что дон Педро отъехал ненадолго. Но фургон не возвращался. Они спросили людей в кафетерии, не случилось ли чего, не забрала ли дона Педро полиция? Нет - сказали им, - господин просто допил свой кофе, сел в фургон и уехал. Иосиф бросился в полицию - узнать, не случилось ли в городе в последние часы каких-то происшествий, может быть, аварий? Нет - ответили в полиции, - слава богу, в городе сегодня нет происшествий.
  До Кати и Иосифа начинал доходить катастрофический масштаб произошедшего. В фургоне остались все их вещи, все денежные сбережения. Их надежный, замечательный компаньон оказался незаурядным жуликом. Он их попросту "кинул", преспокойно смылся вместе с транспортом и всеми деньгами. Для Иосифа это стало страшным моральным ударом. На почве нервного потрясения он заболел, у него началась тяжелейшая депрессия. Иосиф совсем не мог работать, отказывался есть, слёг, и какое-то время был на волоске от смерти. А Катя была беременна. Ей пришлось мобилизовать все силы и выживать в этой крайне драматичной ситуации. Общество и нравы в Южной Америке были жесткие, хищно капиталистические - точно так, как описывали в советской школе, - каждый сам за себя, никакой социальной помощи, тем более, иммигрантам. Но Катя справилась. Её выручило "искусство кройки и шитья" и швейная машинка. Именно в это время она начала брать заказы и всерьез подрабатывать шитьем. Иосиф понемногу пришел в себя, и вернулся на работу в то же фотоателье. Вскоре у них родилась дочка, Генриетта, старшая лёнина сестра, крепкая и здоровая девочка.
Всё бы ничего, но Иосиф полностью утратил там веру в людей: теперь он считал испаноязычных жителей Южной Америки недобрыми, эгоистичными, бесчестными и алчными людьми, с которыми нельзя иметь дело. От одного звука испанской речи его коробило. Он категорически не желал там оставаться, хотел только одного - собрать денег на обратную дорогу и вернуться в Россию. И они действительно вернулись - в 1928-м, самым дешевым рейсом. По дороге через Атлантику их ждало еще одно испытание - они попали в ужасный шторм, в котором их корабль чуть не потонул.

  Вернёмся снова в 45-й год, где Катя с двумя повзрослевшими детьми вошла в холодную и пустую комнату своей прежней коммуналки. И вновь, как двадцать лет назад, Катя уже твердо знала: их спасением должна стать швейная машинка, пусть старая, но надежная. И машинка "Зингер", со столом и ножным механическим приводом, купленная у кого-то из знакомых в рассрочку, стала первым предметом мебелировки, вселившимся в комнату навсегда. Жизнь потихоньку завертелась вновь, день за днем, вращаемая приводным ремнем швейной машинки: вечерами приходили на примерку заказчики, машинка строчила, струились под неутомимой иглой километры ткани. Лёнькина сестра Генриетта уехала в Москву, закончила институт, вышла замуж, и уехала вслед за мужем в Томск, где тот получил место преподавателя в томском Политехническом. Лёнька хорошо учился, запоем читал, любил футбол и вообще любые игры в компании сверстников. Катя, для которой он оставался единственным светом в окошке, его по-прежнему баловала, никогда не ругала, и домашними делами особо не нагружала. Тем не менее, когда мать в буквальном смысле "зашивалась" с заказами, Лёнька вставал к гладильной доске; глажку он освоил почти профессионально.
 
  Настал год лёниного поступления в ВУЗ. Поступать было необходимо, чтобы не загреметь в армию, со всеми вытекающими из его национальности последствиями (на дворе шел 51-й год, ширилась борьба с "безродными космополитами", впереди маячило "дело врачей"). Поступать можно было только в те ВУЗы, где имелись негласные квоты на прием абитуриентов с "пятым пунктом". По труднопредсказуемой прихоти партийного начальства, список ВУЗов, куда брали евреев, каждый год менялся; в результате, хоть и по немногу, евреи оказывались во всех институтах и почти всех отраслях народного хозяйства. Разумеется, информация о том, куда можно и куда нельзя, немедленно расползалась среди будущих абитуриентов. Из довольно узкого в тот год списка институтов, куда "берут", была выбрана Лесотехническая Академия, так как там занимал высокую должность один из Катиных постоянных клиентов, который обещал, что Лёню там, по крайней мере, не срежут на экзаменах.
Экзамены для Лёни начались удачно: на первых трёх он получил две пятерки и четверку. В школьном аттестате у него, хоть и не был он круглым отличником, тоже преобладали пятерки. Оставался последний экзамен - физика, по которой Лёньке достаточно было получить четверку, чтобы набрать надёжный проходной балл. А уж школьную физику Лёня знал лучше всего остального, по физике у него всегда были пятерки. Поэтому, наскоро пролистав в первый подготовительный день учебник физики, Лёня, совершенно уверенный в себе, занялся другими делами. Настолько он был уверен и спокоен, что Катя, подошедшая к нему в двенадцать ночи накануне экзамена, чтобы посоветовать отложить физику и хорошо выспаться, обнаружила, что Лёня увлеченно читает вовсе не физику, а "Графа Монте-Кристо".
На экзамене ему, как назло, попалась довольно сложная задачка. Невыспавшийся Лёня в решении где-то перепутал знак; получив явно неправильный ответ, он быстро стёр всё с доски, и начал решать задачу другим, более сложным способом. В этот момент к нему подошел экзаменатор и спросил, готов ли он ответить пока на теоретический вопрос в билете. Лёня сказал "готов", но, крайне раздосадованный неудачным решением задачи, говорил сбивчиво и выглядел, вероятно, растерянным.
- Что же, ответили Вы на четвёрку, с натяжкой. А с задачей, вижу, пока не справились, и тем методом, которым Вы её пробуете решить, промучаетесь еще час... - сказал экзаменатор. - Вот как мы поступим. Ответьте мне на совсем простой вопрос, из оптики. Если ответите, я Вам зачту решение задачи и поставлю заслуженную четверку. Вопрос следующий: какого размера должно быть зеркало, чтобы Вы увидели в нем себя целиком, в полный рост?
 - Размером с меня, конечно... - решительно выпалил Лёня, не успев подумать.
 - Ну, извините, я хотел Вас вытянуть на четвёрку, - сказал экзаменатор, - но ничего выше тройки поставить не могу. Надо было лучше готовиться.
И со спокойной совестью влепил Лёне трояк.

  С позорной тройкой по физике (тот вопрос про зеркало он помнил потом всю жизнь) у Лёни образовался уже не проходной, а так называемый "полупроходной" балл, и его поступление целиком зависело теперь от решения приемной комиссии. Пришлось ли Кате пользоваться своими "связями" в Академии, Лёня от неё так и не узнал. Скорее всего, пришлось. И он всё же стал студентом-первокурсником. Впереди будущих инженеров и учёных ждала весёлая, полная надежд, но, при этом, - так им тогда думалось, - настоящая взрослая жизнь. В действительности, все они, особенно те, кто оставался жить с родителями, были по-прежнему детьми. "Взрослое" в их жизни ограничивалась куревом, дешевым алкоголем (чаще всего - пивом), игрой в карты, и вечеринками, на которых присутствовали оба пола, весьма заинтригованные друг другом, но взаимно не готовые к сколь-нибудь серьезным отношениям.
Лёня, хорошо помня, как чуть не срезался на вступительных, учился старательно - лекций не прогуливал, практических занятий не пропускал. Но и домой после занятий не спешил. Что там делать, дома, с вечно сидящей у машинки мамой? В компании куда интересней: шутки, песни, карты-шахматы... и сигареты! Именно тогда Лёня пристрастился к куреву. Без сигареты в зубах он смотрелся совсем мальчишкой (всегда он выглядел моложе своего возраста), а с сигаретой - вроде, посолиднее.
Подошло время первой зимней сессии. На экзамене по сопромату, считавшемуся самым трудным предметом у первокурсников, Лёня получает заслуженную пятерку и радостно сообщает об этом товарищам, ждущим в коридоре. Чуть погодя его отводит в сторону некий Толик Ш., студент из параллельной группы - хронический прогульщик и большой любитель преферанса, с которым Лёня не очень-то знаком, но который уже несколько раз, в компании, дружески снабжал Лёню папироской.
- Лёня, слушай, такое дело... выручай, - тихо говорит Толик. - Я в сопромате ни в зуб ногой! Абсолютно. Послезавтра у нас экзамен, я его завалю однозначно. Без стипендии оставят наверняка, если не хуже. Будь другом, сдай послезавтра за меня, а? Никто не узнает, можешь быть уверен. Профессор всё равно никого на потоке не помнит в лицо.
Будь Лёнька действительно взрослым, он бы твёрдо отказал. Но он был еще ребёнком, добрым и беспечным. Ну как можно не помочь товарищу в беде? К тому же, предложенная авантюра представлялась ему забавным приключением. И через день Лёня снова пришел на экзамен, теперь с чужой зачеткой. Чужая группа отнеслась к его присутствию индифферентно: мало ли, может человек проболел экзамен, или попросил пересдать... Лёня на экзамене отвечал быстро и уверенно.
- Молодец! Отлично! - сказал профессор, Лёньку, действительно, не вспомнивший. - Давайте зачетку.
Глянув на мелкую, размытую фотографию Толика в зачетке, профессор перевел взгляд на Лёню.
- Как-то Вы похудели, - сказал он - не болели, питаетесь хорошо?
- Так, понимаете, сессия... много занимался - тихо объяснил Лёня, разглядывая шнурки на ботинках.
- Ну, удачи, Анатолий! - пожелал профессор, возвращая зачетку с отличной оценкой. Лёня почти бегом вылетел из аудитории, и перевёл дух. Пронесло! Он, успокоившись, не спеша пошел по коридору прочь. И тут увидел идущую навстречу Лидию Сергеевну, молодую преподавательницу, ведшую в его группе практические занятия по математике. Лидия Сергеевна приветливо улыбалась, Лёня поздоровался. "Ну как экзамен, сдал?" - остановившись, поинтересовалась Лидия Сергеевна. Она относилась к юному Лёньке с симпатией - по математике он был один из лучших в группе. "Ага" - Лёня кивнул, не желая вдаваться в подробности, и показывая всем видом, что спешит. Они разошлись, Лёня завернул по коридору за угол, уверенный, что авантюра увенчалась успехом.
  Между тем, если бы он мог наблюдать происходящее в коридоре, он увидел бы, как Лидия Сергеевна сначала заглянула в двери аудитории, где шел экзамен, затем вошла внутрь. Она подошла к профессору и поинтересовалась, какую оценку получил студент Владимиров...
  - Какой Владимиров, когда? - не понял профессор.
  - Да вот, только что, Леонид Владимиров. - уточнила Лидия Сергеевна, тоже удивлённая.
Последовала немая сцена.
 
  Возвратив Толику зачетку, весь этот день и завтрашний день Лёня готовился к очередному экзамену. Никто не приходил и не звонил. Впрочим, своего телефона у них не было, только общий, коммунальный. А через день ничего не подозревающий Лёня отправился в Академию. В главном вестибюле у доски объявлений толпились студенты. На доске было прикноплено свежее объявление-молния, в котором Лёня увидел напечатанную крупнымим буквами свою фамилию. Он, холодея, протиснулся ближе: "По причине вопиющего нарушения учебной дисциплины и этики, несовместимого со званием студента, решением ректора из Академии отчислены..." далее стояли две фамилии - Лёнькина и Толика. И внизу размашистая подпись и печать ректора Академии.
Были предприняты все возможные попытки смягчить приговор ректора: к нему ходила лёнина мама, ходил тот знакомый - замдекана одного из факультетов, ходила Лидия Сергеевна с другими педагогами... всё напрасно. Ректор был неумолим: преступление, совершенное Лёнькой, было слишком велико.
Тогда Катя использовала средство, которое, видимо, держала на самый крайний случай. Утром одного из следующих дней, она надела свой самый лучший костюм, и куда-то поехала. Лёнька не знал, к кому; но позже догадался, что в райком - к большому партийному боссу, чья жена или дочь тоже состояли в её клиентках.  Вернувшись, Катя сказала Лёне, чтобы завтра он явился прямо к ректору.
Ректор, когда Лёня вошел, хмуро глянул на него исподлобья. "Добился всё-таки..." - сказал он, и кинул Лёне через стол какую-то бумагу. Бумага была приказом о переводе Лёньки в Томский Политехнический институт. "И чтоб ноги твоей здесь больше не было" - добавил ректор.

  Так Лёня очутился в Томске, совсем недалеко от тех мест, где еще мальчишкой побывал в эвакуации. Зимний Томск утопал в сугробах сверкающего белого снега. От людей, спешащих по трем протоптанным дорожкам к главному корпусу Политехнического, были видны только плывущие над снегом меховые шапки. Главное здание Томского Политеха (бывшего Технологического института), построенное по проекту архитектора Роберта Марфельда, было великолепно, настоящий дворец. Лёню приняли на машиностроительный факультет. В Томске он чувствовал себя прекрасно. Во-первых, он жил у старшей сестры Генриетты и ее мужа, у которых недавно родился первенец - его очаровательный племянник. Сестра строго следила, чтобы Лёня хорошо питался и, не дай бог, не угодил в какую-нибудь новую неприятную историю.  Во-вторых, Лёня записался в лыжную секцию, благодаря чему окреп и приобрел здоровый румянец, почти как его розовощекий племянник. А зять, заядлый шахматист, увлек Лёню шахматами, и, тренируясь с ним, Лёня вскоре заиграл наравне с перворазрядниками, хотя разряд получить там не успел.

  Но мать хотела видеть Лёньку рядом, в Ленинграде. Да и ближайшие друзья-приятели оставались там. И поэтому, отучившись один семестр в Томске, Лёня снова перевелся - теперь уже в ленинградский Политехнический, на второй курс машиностроительного факультета.
Придя на первую лекцию за 10 минут до начала, Лёня поднялся на самый верхний ряд большой аудитории, и стал наблюдать, как аудитория заполняется студентами. Некоторые бросали на него любопытные или удивленные взгляды, но большинство оживленно разговаривали, делясь летними впечатлениями. Вошли и сели на ряд ниже, справа от Лёни, две стройных девушки в светлых летних платьях. Одна из них, быстрая, кареглазая, с копной густых вьющимихся волос, метнула на Лёню пронзительный взгляд, и заговорила что-то на ухо своей подружке, сидящей ближе к Лёне. Но та на Лёню не посмотрела, а продолжала сидеть, глядя прямо перед собой, с очень серьёзным и сосредоточенным видом. В аудиторию вошел лектор, студенты встали, потом расселись, хлопая крышками парт. Но лекция не начиналась, лектор прохаживался у доски, поглядывая в большую тетрадь на столе. Видимо, поджидал опоздавших или собирался с мыслями. Лёня, тем временем, машинально достал из кармана и стал вертеть в руках коробок спичек.
 - Ну, пожалуй, приступим. - сказал лектор, повернувшись спиной к аудитории и стирая мел с доски. - Тема нашей первой лекции...
И тут в притихшей аудитории раздался громкий шипящий звук зажженной спички.
 - Кто это сделал? - резко обернулся лектор.
Лёня моментально поднялся:
 - Я. Извините, это произошло случайно.
 - Ладно, садитесь. Будьте взрослее, Вы уже не школьники.
И в этот момент Лёнька увидел неотрывно глядящие прямо на него большие серые глаза той девушки, которая раньше даже не обернулась. Девушка смотрела на него одобрительно и улыбалась. Эту девушку, мою будущую маму, звали Инна, Инна Левина.

 

Лёня и его мама Гитель (моя бабушка Катя)
Бабушка умерла, когда мне было 6 лет

Катя Владимирова (Розенцвейг)

Иосиф Владимиров (мой дед)

Мой прадед Зурах Владимиров и
один из его сыновей - Исаак (брат Иосифа)

Братья Кати - сидит старший Густав (врач),
стоит младший - Моня (который остался в Швейцарии
и провожол Иосифа и Катю в Юж.Америку)

Папа Лёня и маленький я

Мальчишка, бегущий по кромке песка

Мальчишкой, бегущим по кромке песка
в безвременье летних проказ,
Я дяденьку встретил. Он, видно, устав,
Присел у воды на баркас.
- Не скажете, времени сколько сейчас? -
Спросить я решил старика.
- На что тебе время? Считай, его нет.
С тобой это море и солнечный свет -
Печатай свой след на песке,
Жестокий и глупый железный браслет -
Часы у меня на руке.
Колёсикам этим тебя не настичь,
Твой день на секунды дробя,
А время... когда тебе купят часы,
Тогда и пойдёт для тебя.

Давно смыт волнами в закатных лучах
Мой след босоногий на тех берегах,
И, чётки отпущенных дней хороня,
Секундная стрелка кружит, семеня,
В надежных наручных часах.
И мальчик о чем-то спросить у меня
Вдоль кромки прибоя спешит налегке,
Следы оставляя в песке.

Боги, боги мои

 

       "Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны 
        туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много
        страдал перед смертью, кто летел над этой землёй, неся на себе
        непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший"
                                               © М.Булгаков "Мастер и Маргарита"

"Боги, боги мои!" Почему, отчего
С горьких уст вылетает и чертит перо
Вдохновенного Мастера в маске Пьеро
На бессмертных страницах романа?

Отчего не взывает к тому одному,
Кто сияющий свет излучает во тьму,
Свет любви неприступной ко всем и всему?
А к каким-то богам... Вот ведь странно.

Не того одного, кто как космос велик,
А тех первых, которые жили с людьми,
И за слабых вступались, и в битву вели
Вспоминаем в щемящей печали.

На поднявшихся в небо героев глядим -
Там Персей и Геракл,
  Лебедь там синекрыл,
Козерог и Телец, и посланник Дельфин,
Но уже не припомнить, как звали

Верблюд (для детей 2-6 лет)

 

Верблюд, высокий, как гора,
Меня гулять повёз с утра.
Но, не пройдя и полверсты,
Свернул в колючие кусты.
Я закричал:
- Куда ты? Стой!
Мы там уколемся, ой-ой!
Верблюд ответил:
- Вот и нет,
Колючки эти - мой обед.

Раз - Вселенная, два - Веленная (начало)

Это размышления о космологии - о черных дырах и множественных вселенных. Мои мысли почти наверняка не являются оригинальными идеями. Это, скорее, компилляция чужих идей и обрывков статей, отраженных в сознании дилетанта. Написано на эту тему уже невероятно много, и у меня просто нет сил и способностей для того, чтобы всерьёз освоить физическую литературу про черные дыры и космологию со всей прилагающейся математикой. Некоторые мысли приходили мне в голову самостоятельно, но и они, наверняка, не оригинальны.

Правильнее всего, думаю, начать со СТО.

Когда после долгих раздумий первые проблески понимания СТО осветили туман в моей голове, я необычайно вдоховился идеей, что любые расстояния относительны, и что изменение скорости может превратить сколь угодно большое расстояние в сколь угодно маленькое. И, значит, даже такое невообразимо гигантское пространство, как пространство Вселенной, если только оно конечное, при достижении наблюдателем (почти) скорости света, сожмется в плоский "блин" (почти) нулевой толщины, с застывшим временем.
Продолжив движение, наблюдатель быстро вылетит из "блина" нашей Вселенной, и окажется, фактически, в другой Вселенной, движущейся (почти) со скоростью света относительно нашей. Хотя это будет всё то же единое пространство Минковского, и, скорее всего, оно должно быть совершенно пустым - иначе пролёт нашей "сплющенной" Вселенной сквозь ту Вселенную стал бы катастрофой вселенского же масштаба.
На сплющивании Вселенной в плоскость моё воображение не останавливалось, мне хотелось большего. Я полагал, по наивности, что, если бы теперь воображаемый наблюдатель мог (повернув двигатели) снова разогнаться до скорости света в направлении перпендикулярном первоначальному направлению, то исходная Вселенная превратилась бы из плоскости в тонкую линию. А, если бы наблюдатель разогнался еще раз, используя третье, последнее пространственное направление, то вся наша нынешняя огромная Вселенная для него сжалась бы из прямой линии в крохотную точку. Только подумайте: ВСЯ Вселенная - в точку!
Я был в восторге от этой идеи, мне показалось, что я углядел некий гениальный "божественный" замысел, заключенный в столь поразительной гибкости, безразмерности пространства - оказалось, что наш гигантский мир может обернуться крошечным, карманным, можно сказать, одним "легким движением руки"  - изменением скорости.

Очень быстро, однако, я сообразил, что заблуждался. Что, во-первых, релятивистское правило сложения скоростей не позволит превратить плоскость в линию, а линию - в точку. Максимум, что можно достичь, - это сплющить пространство в плоский блин, перпендикулярный направлению движения... сколько ни поворачивай. Во-вторых, я не учел того, что пространство Вселенной расширяется, причем, на большом удалении от точки наблюдения, расширяется со скоростью, превышающей скорость света во много раз. Поэтому до скорости света можно разогнаться только относительно небольшого локального участка Вселенной, а не относительно всей Вселенной целиком. Ну, и в-третьих, конечность Вселенной тоже остается под вопросом, равно как и ее кривизна.

Тем не менее, сама идея о возможности уместить в малом объеме, или даже в точке, целую Вселенную, видимо, угнездилась где-то в угоке моего сознания. И когда позже я стал повнимательнее присматриваться к моделям черных дыр, у меня появилось растущая уверенность, что и господь Бог (или природа - как кому больше нравится) тоже не пренебрег этой возможностью...

Расширение пространства Вселенной.

Наша Вселенная расширяется во всех направлениях. Все далёкие объекты космоса удаляются от нас со скоростями, прямо пропорциональными расстоянию до них. Таков закон Хаббла. Экстраполируя назад во времени траектории их движения, ученые пришли к единственно возможному выводу: 14 млрд. лет назад все космические объекты, какие мы видим, разлетелись практически из одной точки, из очень маленькой области пространства, где плотность вещества в этот начальный момент (его принято называть "Big Bang" - момент "большого взрыва") была чудовищно высока. И значит, даже если сегодня наша видимая Вселенная имеет массу и диаметр недостаточные для того, чтобы казаться воображаемому "внешнему" наблюдателю черной дырой, то в прошлом она такой черной дырой несомненно была. Это самый важный факт, который мы должны ясно понимать и помнить в дальнейших рассуждениях.
К слову, Эйнштейн, на момент публикации ОТО, не предполагал, что пространство всей Вселенной расширяется. Он считал, что Вселенная бесконечна и стационарна, и впоследствии называл это своей главной научной ошибкой. Модель нестационарной замкнутой Вселенной с ненулевым и меняющимся коэффициентом кривизны, т.е., Вселенной, способной расширяться и сжиматься, была предложена Михаилом Фридманом в 1922 году.
  Непростым моментом, требующим обязательного объяснения, является то, что на три разных вопроса: "как определяют скорость?", "как определяют расстояние?", и "как определяют возраст?" в отношении очень далеких объектов космоса, вы чаще всего получите один ответ: "по красному смещению". Стоп... Это как же? Скорость удаления объекта по красному смещению (доплер-эффекту), действительно, можно определить, хотя и тут нужно знать, какой из формул следует пользоваться: формулы вычисления доплер-смещения для СТО и для раздувающегося координатного пространства совершенно разные. Но потом, чтобы определить по скорости наблюдаемый "возраст" объекта, нужно знать расстояние, на которое мы с ним разлетелись. А чтобы по скорости определить расстояние, надо знать "возраст" (время жизни от момента Большого Взрыва). Не возникает ли из-за этого неоднозначность и путаница, не пытаемся ли мы по одному известному вычислить два неизвестных?

  К счастью, нет. Потому что имеются дополнительные способы определения расстояний до галактик - в основном, по силе светимости звезд определенных классов, называемых "стандартными свечами" - цефеид, красных гигантов, сверхновых, - светимость которых точно известна. Степень рассеяния света, идущего от них, и, соответственно, ослабление их светимости дает примерное представление о расстоянии, с точностью до сотни КПарсек.  Приблизительное знание расстояний до галактик и позволило открыть закон Хаббла. Оно же позволило выбрать метод вычисления расстояния по красному смещению - отказаться от вычисления по формуле СТО, и остановить выбор на формуле для расширяющегося пространства. Поясню: если бы галактики разлетались в статичном пространстве Минковского, как осколки взрыва колоссальной мощности, то значительная часть их удалялась бы от нас почти со скоростью света, но не выше(!). Все они находились бы от нас на расстоянии некой сферы - свего рода космического "горизонта" (14 млрд.св.лет, для нынешнего "возраста", значит, видели бы мы их на половинном расстоянии - 7млрд.св.лет). И, находясь почти на одном расстоянии, они сильно различались бы по величине красного смещения, из-за разницы замедления времени, резко нарастающей с приближением к скорости света. Но такая картина не наблюдается в действительности. Расстояния до многих видимых галактик существенно больше, чем 7 млрд.св.лет, самые далекие обнаруживаются на расстоянии более 13 млрд.св.лет от нас, т.е., их возраст от момента Большого взрыва меньше одного миллиарда лет. И красное смещение их спектров как раз соответствует модели расширяющегося пространства.
  К примеру в "Википедии" приведены данные о галлактике UDFj-39546284 — компактной галактике, состоящая из голубых звёзд, которые удалены на 13,4 миллиарда световых лет, а их возраст всего 380 миллионов лет после Большого взрыва. Из-за красного смещения эта галактика на снимках выглядит темнокрасной, а не голубой.
  Думаю, и тут требуется пояснение. Любой наблюдатель может с равным правом считать себя "неподвижным центром расширения Вселенной", т.к. краёв Вселенной мы не видим и она представляется равномерно расширяющейся во всех направлениях. Следовательно, в нашей СО, мы всегда расположены в нулевой точке, а упомянутая галактика через 380 миллионов лет после Большого Взрыва удалилась от нулевой точки на некоторое расстояние Х, вследствие расширения пространства. Величина Х была большей, чем 380 миллионов св.лет, поскольку ограничение предельной скорости, известное из СТО, не действует в отношении расширяющегося пространства. Я не хочу здесь пускаться в точные вычисления, а хочу дать только качественную картину; поэтому, допустим, что Х был равен 1 млрд.св.лет.
Именно в этот момент (возраст - 380 мл.лет; расстояние - 1млрд.св.лет) был испущен галактикой свет, который дошел до нас сейчас - через 13.5 миллиарда лет после того, как он был испущен. Т.е., свету потребовалось 13.5 миллиарда лет на то, чтобы преодолеть расстояние в 1млрд.св.лет! Из-за чего? Всё из-за того же расширения пространства. Наилучшей иллюстрацией происходящего со светом мне кажется пример паучка, бегущего по паутинке от края к центру с постоянной скоростью С, в то время как некий человек, взявшийся за край паутины, растягивает ее со скоростью V, большей чем С: V>C. В первые секунды движения паучок будет не приближаться, а УДАЛЯТЬСЯ от своей цели, но, если человек, растягивающий нить паутины, продолжит двигаться с постоянной скоростью, а паучок неутомим и настойчив, он непременно достигнет центра паутины. Правда, у него уйдет на это много больше времени, чем на бег по неизменяемой, нерастянутой паутинке.
  На "паутинке" нашего мира вокруг нас есть некая сферическая, стремительно расширяющаяся поверхность, от которой паучок-свет бежал к нам все 14 миллиардов лет существования Вселенной, - он, этот свет, и есть знаменитое реликтовое излучение. В начале Вселенной эта сфера была крохотной (почти точкой), а сейчас находится много дальше расстояния в 14 млрд. св.лет. Вероятно, при условии равномерного расширения, где-нибудь на удалении в 50-60 млрд. св.лет, такую оценку я встречал. Вот только с "равномерным расширением" проблемы.
  Равномерность расширения Вселенной означает постоянное во времени, в прошлом и будущем, соблюдение линейного закона Хабла - те объекты, которые удалились от нас за 14 млрд. лет на некоторое расстояние "r", прямо пропорциональное их наблюдаемой скорости, и раньше (все 14 млрд.лет) удалялись с этой же скоростью, и в будущем продолжат удаляться с постоянной скоростью. Т.е., закон Хабла всегда был и останется линейным, только коэффициент пропорциональности в нем ("постоянная" Хабла, которая, конечно, никакая не постоянная во времени) будет изменяться.
  Тут есть некая сложность для понимания и расчетов, поскольку линейная зависимость скорости от расстояния (где скорость определяется величиной "красного смещения"), вовсе не означает линейной зависимости времени прохождения светового сигнала от расстояния. Как раз из-за упомянутой истории со световым "паучком". И степень растяжения пространства - масштабный фактор, определяющий красное смещение, - тоже нелинеен по времени: скорость разбегания объектов сохраняется, но быстрота растяжения пространственной "паутины" (и соответствующего увеличения длины волны) падает. Приведу пример: для того, чтобы чтобы определить, с какого расстояния должен к нам сейчас приходить свет от объектов, удаляющихся со скоростью света v=C, приходится сначала выяснить, за какое время масштабный фактор вырос в два раза (z=1 в формуле космологического красного смещения) - в одной из умных книг написано, что примерно за 10 млрд.лет (спасибо, самому не сосчитать), - потом вычесть эти 10 млрд из 14 млрд.лет (возраст Вселенной), получить время - 4 млрд.лет от начала мира и, соотв-но, расстояние в 4 млрд св.лет от нулевой точки для объекта с такой скоростью. Стало быть, сейчас этот объект находится от нас на расстоянии 14 млрд.св.лет (что очевидно), но длина волны света, идущего от него растянулась только в 2 раза.
    
 
     
Ускоренное расширение Вселенной, попытка объяснения

  Так вот, проблема с "равномерным расширением" заключается в том, что Вселенная, по наблюдениям, последние несколько миллиардов лет расширяется с ускорением. Если бы расширение замедлялось - а, вроде, так и было в более ранний период,- это было бы понятно и легко объяснимо действием гравитации: первоначальная энергия Большого Взрыва исчерпалась, обратилась в огромную массу разбегающегося Космоса, а теперь эта масса начинает тормозиться собственным гравитационным полем. Но расширение почему-то ускоряется, и мы должны предположить либо новый гигантский внутренний приток энергии (т.наз., "темной" энергии), либо...
  Хм! А ведь нам отлично знакома ситуация, когда свободно летящие тела начинают ускоряться, - это происходит, когда они куда-то падают! Запомним эту мысль (как раньше запомнили мысль о том, что наша Вселенная для внешнего наблюдателя - черная дыра). И теперь задумаемся: когда мы предположили, что под действием гравитации разбегание должно остановиться, а затем превратиться в сближение, мы априори предполагали, что Вселенная будет сжиматься точно так же, как она расширялась - синхронно и симметрично во времени. Как будто мы видим прокручиваемое в обратную сторону "кино" - шарик раздулся, шарик сдулся.
  Но, позвольте, не может быть так! Механизм начального этапа расширения Вселенной совершенно не похож не механическое разбегание материи в гравитационном поле, направленном обратно, к центру Большого взрыва. И, потому, дальнейшее ее движение, даже если оно происходит под действием одной только гравитации, вовсе не обязано быть симметричным и одновременным возвращением в ту же точку. Самой этой точки больше нет в нашем пространстве - вот что важно! Она теперь либо равномерно "размазана" по всему пространству (ибо мы приняли гипотезу, что любая точка нашего пространства может считаться центром расширения), либо находится вне наших трёх измерений - в направлении, перпендикулярном любой из 3-х координат нашего пространства. Это довольно трудно представить, не спорю. Но вспомним, что наиболее понятная и часто используемая упрощенная модель нашего мира это двумерная, плоская поверхность трехмерной сферы, подобная поверхности Земли, на которой можно двигаться только по двум направлениям: север-юг и запад-восток. Такая поверхность безгранична, но конечна по площади. Таким же - безграничным, но конечным - является, по предположениям физиков, пространство Вселенной, только оно не двумерное, а трехмерное, поэтому речь идет о конечном, замкнутом объеме, при отсутствии какого-либо края. А сфера, на которой такое трехмерное пространство расположено, стало быть, - четырехмерная сфера.
  Геометрически центральная точка сферы расположена вне ее поверхности - в центре сферы. Точно также, ценральная точка четырехмерной сферы находится вне трехмерного пространства на ее поверхности. Спрашивается - и это вопрос на засыпку!, - может ли вектор гравитации внутри трехмерного пространства быть направлен в точку, не принадлежащую этому пространству, а именно, в направлении, ортогональном всем трем координатным осям этого пространства? Если да, тогда, действительно, можно поговорить об одновременном сжатии сферы в исходную точку. Если же такое "внепространственное" действие гравитации невозможно - а все, что я знаю из физики, не предполагает такой возможности - то возможным является только "сползание" материи, в пределах сферического пространства, к некоему спонтанно возникшему в нем центру притяжения, и ни о каком одновременном синхронном схлопывании Вселенной снова в точку тут и речи не может быть. Более того, движение материи с ускорением, направленным к центру притяжения, расположенному на противоположной стороне сферы, приведет именно к ускоренному увеличению расстояний между удаленными объектами пространства, трудно отличимому от ускоренного расширения пространства - того самого ускоренного расширения, о котором нынешние космологи говорят с явным недоумением.  
   
 Справедливости ради, вспомним еще один сценарий будущего развития Вселенной, отличный от пульсирующей (расширение-сжатие) Вселенной, - энтропийный. По этому сценарию, расширение продолжится бесконечно, вещество Вселенной разлетится все дальше и дальше, утратит всякие физические связи, гравитации будет недостаточно, чтобы удерживать разбегающиеся галактики, и они потихоньку потухнут. Скучный сценарий, безопасный, но тоскливый какой-то... нет в нем никакого "перпетум мобиле", вечного движения. И как же он объясняет ускоренное расширение Вселенной? А никак...

Падение в гигантскую черную дыру.

Поразмышляем о падении материального тела в черную дыру гигантской массы и, соответственно, очень большого диамера. Почему не в маленькую? Потому, что падение в маленькую черную дыру  уничтожает(разрывает) любой материальный объект еще до его попадания внутрь. К тому же, в малых ЧД действуют, наряду с гравитацией, квантовые законы, которые я и не умею, и не хочу моделировать. Мой интерес сейчас - космология, т.е., судьба всей Вселенной. А к космологии самое прямое отношение должны иметь, прежде всего, гигантские черные дыры, пусть и абсолютно гипотетические. Например, с массой, эквивалентной массе материи всего видимого космоса. Или хотя бы галактического кластера. У таких ЧД кривизна пространства у "горизонта событий" совсем мала, и падение внутрь, за горизонт, должно происходить совершенно неприметно для проваливающегося туда наблюдателя. Точно также рыба, увлекаемая течением большой реки в огромный водопад, не почувствует того момента, когда она уже не сможет уплыть вверх по течению и избежать падения вместе с массой текущей воды. Таково мнение почти всех ученых, каких я слышал: пересечение горизонта гигантской ЧД произойдёт незаметно для падающего в нее наблюдателя. Но что произойдет с наблюдателем дальше, внутри черной дыры? Он останется невредим или молниеносно погибнет?

Это самым критическим образом зависит от того, явится ли пространство внутри ЧД для наблюдателя, угодившего в неё, большим или меньшим, чем наружный объем ЧД. И здесь мы неизбежно приходим к развилке судеб воображаемого наблюдателя, и обязаны рассмотреть их оба варианта.


Если с наблюдателем, и любым телом, пересекшим горизонт гигантской ЧД, не произойдет никаких немедленных метаморфоз, значит, пространство внутри ЧД тоже является трехмерным. Но оно, при этом, не является частью внешнего трехмерного пространства; на его месте во внешнем пространстве просто дырка. И потому, никакие координатные оси, никакие системы координат внешнего пространства не могут быть продолжены внутрь ЧД или наложены на нее. В частности, довольно нелепа, хотя и объяснима, попытка описать предполагаемые процессы внутри ЧД в полярных координатах, начало которых отсчитывается от центральной сингулярности ЧД; ведь эти координаты на самом деле привязаны к наружному пространству вокруг черной дыры, внутри её их попросту нет. Координатное пространство внутри ЧД даже не ортогонально нашему, оно просто другое, отдельное. Причем, оно отдельное и во времени, о чем еще поговорим. Разумеется, что и в нем есть некая поверхность, которая воспринимается как граница с нашей Вселенной, но ни размеры этой поверхности, ни объем пространства внутри ЧД совершенно не обязаны соответствовать размерам ЧД в нашем пространстве.

(...продолжение возможно, но не обязательно)

Сор и вода

Вот ведь чудо, что мне не понять:

Деревца под окном у меня,

Жарким полднем прохладу храня,

Изумрудной листвой шелестят.

Посадили их в грязь меж камней,

В известковой, негодной земле,

И годами под ними с тех пор

Лишь вода дождевая и сор.

Но всё толще и крепче стволы,

И звенит с высоты птичий хор,

Хоть и кроны у них я пилил,

И стучал по плечам их топор,

Но ростками ветвей - новых рук, -

Снова вверх, как гармонии звук,

С прежней силой стремились: туда,

Где простор, синева, и звезда,

Прорывались на свет сквозь кору 

Нежных листьев ростки поутру,

И цветов ярко-алый пожар

Пчёл сзывал на медовый нектар.

А в корнях - только сор и вода.

Никогда не пойму. Никогда.